|
Жёсткий соц-арт от сенегальского дипломата
В Париже вышел роман об Африке и России конца
20 века.
Одной из книжных новинок, представленных в марте 2006 на
Парижской книжной выставке, стал вышедший недавно во Франции
роман "Товарищ Гай" (Tavarich Gaye). Автор книги
– недавний первый советник посольства Сенегала в РФ, а ныне
– первый советник посольства Сенегала при ЮНЕСКО 45-летний
Сулейанта Ндьяй (Souleymane Anta Ndiaye).
Вероятно, это первый в мире политический роман, аписанный
африканским дипломатом. И это – первый роман о том, о чем
стараются не говорить: об отношениях между Африкой и Россией
на излёте советской эпохи. Г-н Ндьяй сам в юности учился в
СССР, так что книга написана со знанием дела. "Товарищ
Гай" создана несколько лет назад и первоначально имела
второе название – "История чёрного бомжа". Она повествует
о судьбе студента из некоей африканской страны, учившегося
в СССР, потом ставшего советским шпионом в Германии и закончившего
жизнь московским бомжом. Книга о любовях и предательствах,
о потере родины, о сломе личности, о жалкой смерти. Сам автор
подчёркивает катастрофичность утраты героем коммунистической
идеологии.
Читая "Чёрного бомжа", понимаешь, что связь Африки
кануна 21 века с внешним миром (не только с Россией) можно
воспринимать и как подлинную трагедию.
В книге есть откровенные места, что редкость для традиционно
"вуалирующей" литературы, создаваемой чернокожими
авторами. В расчёте на интерес с этому пласту литературы российских
читателей (и издателей!), публикуем один из острых фрагментов
романа.
"… В отличие от большинства чернокожих студентов, мне
не пришлось, приехав в Кишинёв, ждать слишком долго, чтобы
вкусить плотских радостей.
Девушку мне передал знакомый санариец с третьего курса, сказав,
что сам он уже устал от животного темперамента Ларисы. Очаровательная,
словно спящая красавица, переводчица Лариса в постели вела
себя довольно грубо. Её страсть к сексу была невероятна. Говорили,
что её ничем невозможно удовлетворить. Пьер, передавший мне
Ларису, в подробнейших деталях описал мне эту интересную сторону
личности молодой переводчицы и преподавательницы французского
языка; по-французски, кстати, она говорила на редкость бегло.
Среди студентов ходили слухи, что Лариса агент КГБ и в её
обязанности входит наблюдение за поведением студентов-франкофонов;
впрочем, мой земляк Пьер был склонен объяснять эти злые наветы
ревностью арабских студентов, с трудом выносивших, что такая
красивая женщина ходит к чёрным.
Когда мы занимались с ней любовью в первый раз, Лариса рычала
по-звериному, словно в агонии, а через четверть часа рухнула
с кровати, словно пытаясь уйти от смертельной схватки. Всё
это сильно заинтриговало меня. Ведь, по правде говоря, это
был мой первый половой акт. Тяжело дыша, покрытая потом, она
собралась уже начать по второму кругу, а я всё ещё не мог
разобраться, что же со мною произошло. Только что я впервые
отключился таким необычным способом. Лариса, привычная к подобной
акробатике, заметив мою внезапную летаргию, сменила тактику
и начала ласкать меня, словно котёнка.
Через несколько минут я растворился в глубоком сне. Было
уже очень поздно. Лариса торопливо поправила свой туалет и
выскользнула из общежития через дверь кухни на первом этаже,
которая выходила прямо на улицу, чтобы избежать напутственных
проклятий дежурной вахтёрши.
Утром я проснулся с тяжёлой головой, как будто накануне
здорово набрался. Зато тело казалось невесомым. Я был потрясён
переполнявшими меня противоречивыми чувствами тревоги и глубокого
покоя. Я понял, что только что совершил небывалый поступок,
чудесный подвиг, который открыл мне мою собственную мужскую
силу. Ещё я испытывал особенное чувство, как будто с меня
свалилась какая-то тяжесть, отчего в моём сердце рождалась
огромная благодарность Ларисе. И так повторялось каждый раз,
когда нежной молдаванке удавалось отправить меня в объятия
Морфея. Она потеряла счёт мгновениям, когда, объятая непреодолимым
желанием, пробиралась в общежитие на улице Виноградной, чтобы
отдаться. Ларисе удалось сделать из меня опытного мужчину,
который гордился своим телом и осознавал свою сексуальную
мощь, удесятерявшуюся по мере того, как она этого требовала.
На этом Лариса не остановилась. Она научила меня пить водку,
чудодейственную жидкость, которая позволяла нам заниматься
любовью без передышки. Благодаря ей я открыл для себя прелести
молдавских вин. Когда потом мне случалось говорить о хересе,
знаменитом белом вине, молдавском или испанском, сладком,
как мёд и терпком, как мадагаскарский перец, – я всегда испытывал
душевный подъём. Мне нравилось рассказывать фантастические
эпизоды, связанные с каждой дегустацией.
Так алкоголь и секс стали для ребенка из Кумпы, которым я
был, верными спутниками, постепенно уводившими меня всё дальше
от Санаре и моих юношеских грез.
Кишинёвская милиция старалась, как могла, ограничить контакты
между иностранцами и местными; по мнению властей, это было
плохо, это вредило социалистической морали. Но ни внезапные
набеги милиции на общежития, ни выговоры иностранцам за аморальное
поведение или нарушение социалистического порядка, казалось,
были не в состоянии совладать с этим бичом.
Впрочем, меня всё это больше не смущало. Я поставил себя
вне круга тех, кто нарушал своим поведением правила жизни
в Стране Советов. Я категорически отказывался признавать язвы
общества, которое начинал, может быть, сам того не понимая,
чрезмерно идеализировать. Я полностью одобрял меры, которыми
угрожали местные власти в поддержку социалистического строя.
Легко и охотно я всё глубже погружался в удобное лицемерие,
которое запрещало мне говорить что-то плохое о жизни в СССР."
Пер. с французского
Татьяны Чимпоеш
|
